Белорусская женская лига
Общественная организация English | Русский
ТАЁЖНЫЙ ТУПИК

Родился я в начале августа 1939 года, - последним, шестым по счету ребёнком в семье тогда уже немолодых родителей. Отцу Василию Игнатьевичу было за 46, а матери Марине Силовне шёл 37-й год. Из шестерых родившихся в живых к 1939 году осталось трое.

Сказать, однако, хочется вовсе не о себе, а о родителях, о землянках и о времени. В 1932 году моих родителей раскулачили и из села Холотиничи Минской губернии сослали в Нарымский край - край Васюганских болот Томской области.

Из воспоминаний родителей я ясно представляю, как их от речной пристани Новосибирска везли водным транспортом вниз по Оби до райцентра Каргасок Томской области, где ссыльных перегрузили на сравнительно мелководные речные баржи и паузки, приспособленные для буксировки по малым рекам. И вновь поплыли эти обречённые, теперь уже вверх по реке Васюган, а затем - по реке Чижапка, где признаков жизни оседлых людей с каждым днём заметно было всё меньше.

На это «путешествие» от места постоянного проживания (с. Афёровка) до нового места поселения, названного вскоре посёлком Усть-Чурулька, у гонимых ушло практически всё летнее время. По пути следования ссыльных (не дай Бог сбежит кто-то) остановок в обжитых местах практически не было. Питались скудными запасами из дома, медпомощи им не оказывалось. Людей на баржах везли много, болезни и смерть их стороной не обходили. По словам родителей, даже умерших в пути людей, особенно детей от грудного возраста и старше, «хоронили» прямо в воду по ходу баржи, не предавая земле.

Высадили раскулаченных и сосланных прямо на дикий берег реки Чижапки, в тайгу, окружённую болотами. Так зарождались Усть-Чурулька, Ерёмино, Семидесятый, Сегильток, Кулёма, Петропавловка и другие оставшиеся в памяти посёлки, располагались они по берегам реки на расстоянии 18-25 километров. Оставив на необжитых берегах спецпереселенцев под надзором представителей власти - комендатуры, катера с баржами вернулись обратно, а люди наедине с дикой природой в преддверии зимы начали обживать свои новые места поселения, ставшие их вторым домом.

Мужики и все трудоспособные с топорами и пилами прорубили дорогу, шаг за шагом продвигаясь от берега и перенося нехитрые свои пожитки. Пищу готовили, грелись и спали первое время у костров, постепенно очищали участки от деревьев, и поросли поляны вдоль

берега, начали строить временное жилье - «балаган», а со временем -рубленые дома.

Я не очевидец становления этих деревень, но к середине 40-х годов, которые я отчётливо помню, в них были уже улицы деревянных домов, причём улицы в точности повторяли контур, изгиб реки. У каждого дома имелся окультуренный участок болотной земли под огород строго определенной площади. Вокруг посёлков в эти годы уже были раскорчёваны земельные площади под колхозные поля и огороды. Дались людям эти поля и огороды кровью, потом и слезами: корчевали вручную, техники и механизмов не было.

Пахали землю и боронили её примитивными однолемешными плугами и боронами, сеяли зерно вручную, косили и вязали снопы тоже вручную, обмолачивали снопы тоже практически вручную, лишь впоследствии стали молотить и веять зерно с помощью водяной мельницы и конской тяги. Кстати, вплоть до ликвидации посёлков, не было в них ни машин , ни тракторов или какой-то другой техники. Забегая чуть вперёд скажу, что, будучи уже взрослым, я в 60-х годах вновь посетил эти места. На месте бывших посёлков, полей и огородов стоял густой молодой лес, так как в 50-х годах проходил процесс укрупнения хозяйств и жители были вывезены в места более обжитые -практически поселения просуществовали 18-22 года. Лишь кладбища с большим количеством заросших могил и покосившихся крестов остались свидетелями существования бывших посёлков.

Сказав в начале^ что в семье я был одиннадцатым ребенком, а к 1945 году из детей осталось лишь двое младших, поясняю, что старшие десять детей умерли или утонули в период между 1932 и 1945 годами, в том числе и в пути следования от Новосибирска до Усть-Чурульки, летом 1932-го. Я отлично помню мучительную болезнь и смерть брата Бориса, умершего в 1945 году. По словам матери, незадолго до этого умерла от аппендицита сестра Катя и похоронили родители брата Володю, утонувшего в реке. Очень запомнились похороны брата Бориса: гроб везли в санях, мы с Надей сидели на крышке гроба, было очень холодно, а одеты и обуты мы были явно не по сибирской зиме. На одном из поворотов по пути к кладбищу я свалился с крышки гроба и вывалился из саней, а следом идущая лошадь едва не растоптала меня. Когда я увидел яму, в которую начали опускать гроб Бориса, мне почему-то уже не хотелось жить, хотелось остаться там, вместе с Борисом.

Все упомянутые мной посёлки в 40-х годах являлись колхозами с громкими названиями. В частности, наш колхоз назывался «Красный Октябрь». Сколько себя помню, в нашем колхозе все люди, независимо от возраста, обязаны были работать, и лишь смерть избавляластрадальцев от этой обязанности - больничных листков нетрудоспособности у нас не существовало. Времени работы от 8 до 5 не практиковалось, работали с утра и до позднего вечера, особенно в период сенокоса и уборки урожая. Выходных, кажется, не существовало. Я отлично помню, что ещё и в школу-то не ходил, а на работу (прополка, сбор колосков, подвозка к стогу копен сена, топтание силоса и т. д.) ходить было обязанностью. И если когда-то в летние дни кто-либо из ребятишек вместо работы шел на рыбалку, за грибами или ягодами, изнывая от голода, то вечером того же дня мать вызывали в сельсовет или правление колхоза на «воспитание». А уж если подросток 11-12-летнего возраста, окончивший нашу сельскую 4-классную школу, допускал подобное, то он вместе с родителями мог и перед комендантом предстать.

Комендатуру в поселках повсеместно отменили в марте 1950 года, до этого времени родители ежегодно расписывались в документах коменданта, не знаю, правда, под каким текстом. И даже после отмены комендатуры никто из посёлка, в том числе и несовершеннолетние, на выезд права не имел - паспортов у людей не было, отпусков у колхозников не существовало. И если отдельные родители пытались отправить хотя бы своего ребенка-подростка на «большую землю», то детей возвращали, а родителей наказывали.

Жили в нашей, да и в соседних деревнях, все одинаково - бедно. Убеждён и сегодня, что если бы не дары природы - рыба, ягоды, грибы, трава, шишки кедровые и прочие съедобные растения - не выжить бы и нашему поколению. Основным продуктом питания людей была картошка, хлеба не было вообще. Впервые в жизни настоящего хлеба отведал в 13-летнем возрасте, когда поехал учиться в 5-й класс в райцентр Каргасок в 1952 году, где жил в семье двоюродного брата. Вместо молока дети и взрослые наших посёлков пили обрат после переработки молока сепаратором, хотя коров держали практически все 29 деревенских семей. Не имели коров только семьи председателя сельсовета и фельдшера - эти должности были из числа сменявшихся через два года, присылаемых из райцентра людей. Не ели люди также и мяса, так как ежегодно каждая семья обязана была сдавать 14 килограммов масла топлёного и 45 килограммов мяса в госпоставку. На сдачу мяса уходил рождавшийся от коровы телёнок, каждую осень деревенские дети плакали, прощаясь с 7-9-месячным телёнком, увозимым куда-то на баржах, и тогда детская любовь и привязанность сполна отдавались кошке и собаке, которые тоже были в каждом дворе.

Рыбалка, сбор ягод и грибов для детей были не развлечением, а строгой обязанностью, равно как и прополка грядок, окучивание

картошки и её уборка на приусадебных участках, так как у старших для этого времени просто не оставалось. В семьях бочками солили грибы и рыбу, много набирали брусники и клюквы, сушили и лесную смородину, малину и черёмуху для лекарства, поздней осенью собирали рябину и калину. Огурцы, помидоры, перец и прочие овощи в наших краях не росли. Заготавливая на зиму большое количество картошки, репы, турнепса, брюквы, моркови, свёклы и капусты, при значительных запасах грибов, рыбы и ягод, каждая деревенская семья, тем не менее, практически с февраля-марта ежегодно до вскрытия реки, схода снега и появления растений переживала настоящий голод, так как к этому времени все запасы, кроме семенного картофеля, съедались. Я с ужасом вспоминаю, когда мы с ныне покойной сестрой Надей, умершей на 51-м году жизни, в детстве каждую весну натурально опухали от голода, при этом постоянно видя в глазах нашей матери слёзы отчаяния и по-детски сознавая безысходность нашего бытия. А ведь мы жили не хуже других, так как мать наша была единственной в посёлке женщиной, способной шить верхнюю одежду, и у нас была ручная швейная машинка. За шитьё с матерью рассчитывались - кто чашкой картошки или капусты, ягод или грибов, кто банкой молока и прочей снедью.

С приходом весны, а этосередина мая, и взрослые, и дети по колено в грязи отыскивали в огородах прошлогоднюю замёрзшую картошку, из которой готовили лепёшки; ловили рыбу, шли в лес собирать черемшу, саранки, рвали лебеду, крапиву, папоротник, конский щавель и всё это употребляли в пищу - это была радость великая.

Из праздников запомнились, в основном, старинные религиозные - Рождество Христово, Пасха, Старый Новый год, Троица. В эти дни поутру ребятишки делали подворный обход, в результате принося домой сумочку со съестным содержимым: варёной картошкой, яйцами, кусочками сахара или конфетками самодельными из сахара, бубликами или шанежками из варёного картофеля с небольшой добавкой в тесто муки и т. д.

С великой благодарностью и гордостью за своих старших земляков вспоминаю эти праздники - ведь они отдавали нам самое лучшее и последнее со своего стола, и никогда никто не упрекнул никого за побирушничество! Зная особую бедность отдельных семей, мы как-то, даже не сговариваясь, пытались не заходить в эти дворы, однако хозяйки останавливали каждого и хоть что-то да клали в сумочку или давали в руки, приговаривая при этом что-то со слезами на глазах.

Так и жили мы все годы, которые мне запомнились из детства. Будь у меня талант художника, я в мельчайших подробностях изобразил бы нашу деревню одноулочную, даже все её дома, все лица живших в домахлюдей, наши речки Чурульку и Чижапку, лес, болота и всё окружающее - настолько всё врезалось в детскую память, как будто это всё видел вчера.

Особенно трудно было матери и еще двум женщинам из посёлка, Анне Васильченко и Бабак Марии, труднее всего пришлось, когда осенью 1945 года приехавшие из райцентра должностные лица взяли под стражу отца и еще двух мужчин - практически последних из нашей деревни: остальные были на фронте. Продержав ночь в сельсовете Терещенко, Васильченко и Бабака, их наутро этапом увезли в райцентр, и вскорости мы узнали, что всех троих осудили как «врагов народа» по 58-й (или 59-й) статье. Отца, помню, взяли прямо с урока (он был сельским учителем), Васильченко - из колхозной конторы (он был бухгалтером), а Бабака подкраулили при входе в деревню (он был лесообъездчиком).

Так мы стали семьёй «врага народа», и с этим клеймом жили до июля 1953 года, это я точно помню. Отец вернулся из тюрьмы в год смерти Сталина, после весенней шумихи с врачами-евреями и разоблачения Берии. «Вышел» прямо на пенсию, ему было уже 60 лет, судимость была снята (реабилитирован).

В деревне все жили при керосиновых лампах, об электрическом свете, радио никто и понятие не имел. Кино привозили 1-2 раза в год, радио впервые появилось в сельсовете в 1947 году - «Родина-47» с батарейным питанием, а в 1948 году была установлена приёмно-передаюшая рация, работавшая в строго определённое время суток. Первый фильм запомнился - это было «Падение Берлина», первая радиопередача - сообщение о смерти Калинина. В кино и на прослушивание радиопередач ходили всей деревней, равно как и встречали первый катер на реке после длительной зимы. Ходили люди в кирзовых сапогах и в чирках из сыромятной кожи (это что-то вроде тапочек), носили фуфайки (о пальто и понятия не было). Брюки и пиджаки нередко шила мать людям из домотканого льняного полотна, вместо пуговиц хорошо помнятся палочки. В колхозе сеяли и перерабатывали лён на волокно, имелся примитивный ткацкий станок, изготовленный местным умельцем. Летом ребятня не только по дому, а и в лес, на рыбалку и работу ходила босиком.

Как, наверное, и везде, в поселке нашем была «лавка», по нашим временам - это магазин, где рядовые колхозники покупали керосин, мыло, соль, спички, махорку, лампы керосиновые, фитили и стёкла к ним. «Под закуп», то есть в обмен на сданные ягоды, грибы, кедровый орех, почки и кору деревьев, а также пушнину можно было приобрести папиросы «Казбек», «Северная пальмира», «Север», «Красная звезда»,

«Спорт» и «Бокс», покупали «мануфактуру»- так почему-то называли в поселке любого типа ткань, выдавали по охотничьим билетам дробь, порох, картечь, гильзы охотничьи, капканы, петли на зайца и лису и т. д. Всё это под «закуп» доступно было очень немногим. Денег у колхозников приктически не было, даже облигации Госзаймов выдавали принудительно в счет трудодней. Долг колхоза колхознику формально фигурировал только в годовом отчете правления, фактически же колхозники на трудодни ничего не получали. Фельдшеры были из вольнонаёмных, сменявшихся через два года. Школы начальные были в каждом посёлке, ближайшая от нас семилетняя школа отстояла за 96 километров, а средняя находилась лишь в райцентре - это километров 280 водой.

Несколько слов о годах своей учёбы. Они пришлись на послевоенное время. Если в первом и сначала во втором классах писать учились на тетрадной и другой бумаге, то позднее и газет почему-то не хватало. Писать, решать примеры и задачи, рисовать и т. д. приходилось на коре берёзы, а в основном - на деревянной дощечке размером с развернутый тетрадный лист. После проверки учителями написанного мы стеклом соскребали с дощечки домашнее задание с оценкой и продолжали осваивать новый материал.

Чернилом для письма на бумаге служил сок свёклы или отвар берёзового нароста - чаги (карандаши были редкостью). Были мы и пионерами - галстук родители делали из куска ткани, окрашивая его соком той же свёклы. По окончании уроков практически все ребятишки бежали в лес - на колхозные работы идти не надо было, раздолье было нам в эти осенние дни. По окончании 4-х классов я один год работал «уборщицей» колхозной конторы и два года с матерью пас стадо колхозных баранов. Продолжил обучение за курс 5-го класса уже в 1952-53 учебном году в 13-летнем возрасте. Когда уже было разрешено отправлять детей в другие населённые пункты района, мать меня отправила в райцентр к двоюродному брату Григорию, работавшему киномехаником. Я был беспредельно счастлив.

Был в нашем посёлке свой клуб, но он практически бездействовал, лишь 1-2 раза в год там «крутили» кино, да к советским праздникам самодеятельность, концерт или «постановки» ставили. При сельсовете была изба-читальня, где нередко проводились громкие «читки»- это как бы обзорные лекции по страницам газет. Молодёжь зимой собиралась в колхозной конторе по вечерам, а летом - прямо на улице, у реки -коллективные игры, пели песни, частушки, плясали, и, надо отметить, всё это проходило абсолютно без спиртного, так как водку купить было не на что, а о самогоне или браге и думать запрещалось. Драк в деревнемолодёжи и взрослого населения не припоминаю.

Для взрослых, помню, было два праздника в году, когда всем колхозом собирались в школе за общим столом, где сообща употребляли много пищи, в меру наливали в стаканы, а потом очень красиво, много и долго пели песни - всё это обычно после посевной и после уборочной Кстати, пели люди не только в эти два дня: идя на поле с лопатами, вилами или вёдрами, люди пели, пели возвращаясь вечером с работы, пели в ожидании начала редких киносеансов или концерта в предпраздничные дни, пели, видимо, для того, чтобы не расплакаться.

По каким-то писаным или неписаным законам плакать принародно и даже ругаться в поселке не положено было. Откровенные слёзы на глазах матери видел лишь дома, а уж по ночам, наверное, в большинстве деревенских домов женщины предавались слезам - знаю это по бессоным для матери ночам. Не запрещалось, видимо, плакать и на кладбище, там плакали все, кого бы не хоронили, а причины для слёз у каждого были свои. Пьяных людей деревенских не припоминаю, хотя людей пьяных вообще-то видел - это были люди с проходивших летом по реке катеров. С 1948, по-моему, года, добавился ещё один праздник - день выборов, это было настоящее празднество, когда в нашу деревню из леса с оленями выходили кочевники - остяки, тунгусы, ханты. Веселились, даже пили, но и при этом не припомню, чтобы в деревне были драки, воровство или элементарное хулиганство - горе и радость делили поровну.

Какое-то оживление в жизнь посёлка пришло во второй половине 40-х годов, когда в деревне добавились люди - это были ссыльные эстонцы, латыши и литовцы. Деревенские наши «пополнение» приняли достойно, видимо, потому, что 12-13 лет назад они сами пережили ссылку. В 1946 году начали возвращаться с войны уцелевшие деревенские мужчины - жизнь стала более разнообразной, люди стали чуть веселее. В эти же годы стали возить почту, один раз в месяц это делалось, зимой - лошадьми, а летом её доставляли водным транспортом почаще. Очень врезалось в память, что земляки с особым трепетом ожидали мартовских газет, где были сообщения об очередном снижении цен на керосин, спички, мыло, соль и прочее. Снижение было не очень значительным, но для всех - желанным.

Не коснулся нашей деревни, вплоть до её самоликвидации, лишь технический прогресс - не давили нашу землю колёса тракторов, автомашин и даже велосипедов, не было сельхозмашин и даже электростанции маломощной, «Родина-47» замолчала из-за отсутствия батарей питания, ткацкий станок как-то был заброшен, катера так колхоз и не купил. Вплоть до середины 50-х годов продолжали возить

лес и выполнять все тягловые работы с помощью лошадей и быков-волов, а пахали и боронили землю колхозную, да и свои огороды, на собственной корове, где уж тут было до молока.

Вот это та малая толика радости и горя, хорошего и плохого из моего бесоногого, голодного и холодного детства. Всего не рассказать, а пережить подобное я и врагу не пожелал бы. Не дай-то Бог!

По возвращении из тюрьмы отец, как глава семьи, не состоящий в членах колхоза, практически беспрепятственно вывез нас в июле 1953 года в Павлодарскую область, где у него жил племянник. Здесь, в возрасте уже 14 лет, я впервые увидел велосипед, электросвет в домах, автомашины и мотоциклы, услышал радио в квартире, стал часто ходить в кино, а среди одноклассников, которым было, в основном, по 12 лет, я, конечно, выглядел диковато и неуклюже. С 1953 по 1970 гг., находясь на пенсии, отец ни дня не сидел без работы: был библиотекарем и руководил духовым оркестром в совхозе «Октябрьский», затем руководил духовым оркестром в РДК. Кстати, кларнет, который он освоил ещё в детстве, по словам отца, спас его от неминуемой смерти из-за непосильного труда в тюрьме - там он тоже играл и руководил оркестром. Умер отец в возрасте 77 лет, всё-таки поставив «на ноги» своих последних двух детей. Мама наша, пережив отца, умерла мучительной смертью из-за трудной жизни в возрасте 80 лет.

Я, хотя и переростком, окончил 10 классов Качирской школы в 1958 году, было мне тогда уже почти 19 лет. Впоследствии окончил Алма-Атинский кинотехникум и с 1964 года уехал в Томскую область. В райцентре Каргасок проработал почти 8 лет, пройдя путь от киномеханика и мастера по ремонту кинооборудования до директора районной киносети. С 1971 до 1979 гг. работал в Томской области, в городе Томске, в том числе главным инженером Областного управления кинофикации, после чего из-за необходимости и по рекомендации медиков сменить климат для трехлетней дочери, переехал в Алма-Ату, где живу с семьёй уже шестнадцатый год.

Недавно был в Томске, в реабилитационном центре получил справку о признании меня «пострадавшим от репрессии» и одновременно взял справку на давно умерших родителей об их реабилитации. В этом же реабилитационном отделе познакомился с архивным делом о раскулачивании и выселении семьи Терещенко в 1932 году. Оказывается, причиной тому являлся факт содержания в личной собственности родителей ветряной мельницы. Они катали валенки в собственной бане, имея при этом своё жильё, огород и домашних животных для обеспечения семьи молоком и мясом. Взяв документы о реабилитации родителей, я с горечью, может, и не дословно, вспомнилслова классика: «Это нужно не мертвым - это надо живым», с ещё большей горечью и обидой в душе подумал о себе: здоровье не заладилось ещё с детства, так как во время формирования детского организма нам не только молока, мяса или хлеба не хватало, а и обрата из-под сепаратора вдоволь не пили - отсюда, видимо, и выпадение зубов еще до 40-летнего возраста, и внутренние болезни, и сердечно-сосудистая недостаточность, и много других болячек, включая зрение и слух. Детство наше «счастливое» прошло как бы мимо, лишь с конца 50-х по 80-е включительно я считал себя человеком нормального общества, а теперь уже ясно видно, что обозримое будущее для меня весьма проблематично, доживать придётся безрадостно.

Если в России реабилитированные, которых осталось не так уж и много в живых, пользуются определённым набором льгот, причём и «пострадавшие от репрессий» тоже пользуются льготами, то в республике Казахстан, оказывается, ""пострадавшие», коих много живёт и поныне, никаких льгот не имеют. Печально это и грустно, горестно и обидно, тем более, что возрастная планка ухода на пенсию в перспективе поднимается.

Терещенко Виктор Васильевич

Версия для печати
Powered by
SAPID CMS